Анна Ахматова

Переводы с французского языка

                  
Виктор Гюго

              *  *  *

Таким мой создан дух, что не смутил ни разу 
Меня ни человек, ни мысль его, ни разум; 
Ни библию не чту я в сердце, ни коран, 
Смешит меня софист и не страшит тиран; 
И алчность хищная мою не мучит душу, 
Лишь честь - вожатый мой, и страх меня не душит. 
Окаменев, стою утесом гордым я; 
Не сдвинут никогда меня, клянусь, друзья, 
Вспять - страх, или вперед - корыстное стремленье. 
Я сильных не щажу, но слабым - снисхожденье.
Мирские почести меня не привлекут. 
Поверьте мне, друзья, я всем доволен тут, 
И высшее мое исполнено желанье. 
У неба не прошу иного воздаянья, 
И божества ко мне добрей быть не могли. 
О, не завидны мне в пределах сей земли 
Ни олимпийский лавр, ни славный столп Траяна, 
Пока передо мной твоя улыбка, Жанна.	  		  	

Двое нищих

Подать - священной римской империи,
десятину - папскому престолу.

Петром и цезарем зовут их в мире этом. 
Один все молится, другой - всегда с мушкетом, 
И оба прячутся в засаде у дорог: 
Петр руку протянул, а тот нажал курок. 
Ограбив путников, сбирают денег груды 
И царствуют, веля платить за изумруды. 
Тиар тому, кто сам не носит башмаков. 
Законы, догмaты - как заросли лесов, 
Где святость древних прав во тьме веков ветвится. 
Кто в чаще той засел, тот ада не боится. 
От них не убежать. Остановись, плати! 
Через священный лес тебя ведут пути. 
О, пусть в невежестве народ не пребывает, 
Пусть рабства пот ему чело не омывает... 
Христос! Ведь ты за них молился на кресте! 
Они рабочие, - отверженные те, - 
Страдальцы вечные, усталые от пыток, 
Владеющие всем; у них добра избыток: 
Болезней множество, - кто станет их лечить? 
И много малышей, - их надо накормить... 
И этих богачей без крова и без пищи! 
Теснят алтарь и трон - голодных двое нищих!

Новые дали

Гомер поэтом был. И в эти времена
Всем миром правила владычица-война. 
Уверен, в бой стремясь, был каждый юный воин, 
Что смерти доблестной и славной он достоин.
Что боги лучшего тогда могли послать,
Чем саван, чтобы Рим в сражениях спасать, 
Иль гроб прославленный у врат Лакедемона? 
На подвиг отрок шел за отчие законы, 
Спеша опередить других идущих в бой, 
Им угрожавший всем кончиной роковой. 
Но смерть со славою, как дивный дар, манила,
Улисс угадывал за прялкою Ахилла, 
Тот платье девичье, рыча, с себя срывал, 
И восклицали все: "Пред нами вождь предстал!"
Ахилла грозный лик средь рокового боя 
Стал маской царственной для каждого героя. 
Был смертоносный меч, как друг, мужчине мил, 
И коршун яростный над музою кружил, 
В сражении за ней он следовал повсюду, 
И пела муза та лишь тел безгласных груду. 
Тигрица-божество, ты, воплощенье зла, 
Ты черной тучею над Грецией плыла; 
В глухом отчаянье ты к небесам взывала, 
Твердя: "Убей, убей, умри, убей - все мало!" 
И конь чудовищный ярился под тобой. 
По ветру волосы - ты врезывалась в бой 
Героев, и богов могучих, и титанов. 
Ты зажигала ад в рядах враждебных станов, 
Герою меч дала, сумела научить, 
Как Гектора вкруг стен безжалостно влачить. 
Меж тем как смертное копье еще свистело, 
И кровь бойца лилась, и остывало тело, 
И череп урною могильною зиял, 
И дротик плащ ночной богини разрывал, 
И черная змея на грудь ее всползала, 
И битва на Олимп в бессмертный сонм вступала, - 
Был голос музы той неумолим и строг, 
И обагряла кровь у губ прекрасных рог. 
Палатки, башни, дым, изрубленные латы, 
И стоны раненых, и чей-то шлем пернатый, 
И вихорь колесниц, и труб военных вой - 
Все было в стройный гимн превращено тобой.

А ныне муза - мир... И стан ее воздушный 
Объятьем не теснит, сверкая, панцырь душный. 
Поэт кричит войне: "Умри ты, злая тень!" 
И манит за собой людей в цветущий день. 
И из его стихов, везде звучащих звонко, 
Блестя, слеза падет на розу, на ребенка; 
Из окрыленных строф звезд возникает рой,
И почки на ветвях уже шумят листвой, 
И все его мечты - как свет зари прекрасной; 
Поют его уста и ласково и ясно.

*

Напрасно ты грозишь зловещей похвальбой, 
Ты, злое прошлое. Покончено с тобой! 
Уже в могиле ты. Известно людям стало: 
Те козни мерзкие, что ты во мгле сплетала, 
Истлели; и войны мы больше не хотим; 
И братьям помогать мы примемся своим, 
Чтоб подлость искупить, содеянную нами. 
Свою судьбу творим своими же руками. 
И вот, изгнанник, я без устали тружусь, 
Чтоб человек сказал: "Я больше не боюсь. 
Надежды полон я, не помню мрачной бури. 
Из сердца вынут страх, и тонет взор в лазури".

Сватовство Роланда

На берегу сошлись и бьются. Страшен бой! 
Уж трупы их коней чернеют под горой. 
На островке они средь бурной, быстрой Роны, 
Что мимо катит вал холодный и зеленый... 
И, пенясь, на траву выносит мокрый ил. 
Не столь бы страшен был архангел Михаил 
В сраженье яростном, поднявший меч на Феба. 
Когда был начат бой, еще темнело небо. 
Но кто баронов тех вчера бы видеть мог, 
Пока тяжелый шлем на их чело не лег, 
Увидел бы пажей, как девушки кудрявых, 
Встречавших милые семейные забавы 
Улыбкой радостной. Теперь взгляни на них, 
На исступленный бой двух призраков ночных, 
В которых сатана дух для борьбы влагает. 
В глазницах их огонь зловещий полыхает. 
Удары всё сильней. Бой словно гром гремит, 
И лодочников страх невольный леденит, 
И в лес они бегут, в душе творя молитву, 
И только издали глядят на эту битву - 
Затем что из юнцов, вступивших в смертный бой, 
Один был Оливьер, Роландом был другой.

Они, скрестив мечи, томимы черной злобой, 
И слова одного не вымолвили оба. 
Вот юный Оливьер, граф; Вьенны сюзерен 
Его отец - Жерар, и дед его - Гарен. 
Для боя поутру одел его родитель: 
Изваян на щите Вакх, дивный победитель 
Норманнов, и Руан, весь ужасом объят. 
Вакх улыбается, его два тигра мчат, 
И гонит бог вина всех, кто привержен сидру. 
Своими крыльями шлем увенчала гидра. 
Сей панцырь надевал царь Соломон не раз. 
Сияет длинный меч, как Люциферов глаз. 
В тот незабвенный час, когда родные стены 
Граф юный покидал, архиепископ Вьенны 
Благословил его, стремящегося вдаль.

Роланд в железе весь, с ним верный Дюрандаль.

Вплотную борются; их глухо бормотанье; 
Росою на металл ложится их дыханье; 
Стоят нога к ноге. Гром битвы у реки 
Даль грозно сотрясал. Уже летят куски 
То шишаков, то лат, скрываясь под волною 
Или в густой траве. Широкою струею 
Кровь с головы течет, их замутняя взор. 
Ужаснейший удар Роланд нанес в упор, 
Меч вырвал у врага и отрубил забрало; 
И гибель в этот миг пред юношей предстала. 
Он вспомнил об отце, в душе призвал творца.
И Дюрандаль блеснул у самого лица, 
В руке Роландовой взнесенный. О, спаситель!
"Брат матери моей, французов повелитель, 
Я званья своего достоин должен быть, 
Я ль безоружного врага могу убить? - 
Роланд воскликнул. - Ты не виноват нимало. 
Ступай, достань клинок хорошего закала, 
И пусть нам поскорей напиться подадут". 
Ответил Оливьер: 
            "Спасибо! Принесут".

Сказал Роланд: 
            "Спеши". 
                  И с просьбою сыновней 
Граф лодочника шлет, что скрылся за часовней.

"Скорее в Вьенну мчись и меч возьми другой; 
Да графу расскажи, как нынче жарок бой".

И вот уж, о враге заботясь, как о друге,
Один с другого снял тяжелый груз кольчуги. 
Спешат умыть лицо, беседуют часок... 
Вернулся посланный - он славный был ходок. 
Граф древний меч прислал, что свято был лелеем, 
И крепкого вина, любимого Помпеем, 
Которое взрастил холмов Турнонских склон. 
Тот меч прославленный был гордый Клозамон, 
Что Яркоблещущим среди людей зовется. 
И лодочник ушел. Опять без злобы льется 
Беседа. Все кругом отрадою полно. 
И в кубок Оливьер Роланду льет вино. 
Но вот опять сошлись, и поединок в силе; 
И снова юношй в проклятый круг вступили. 
Их опьяняет бой. И входит в их сердца 
Тот бог, что биться их заставит до конца 
Победоносного, удары учащая, 
С сверканием мечей сверканье глаз мешая.

Так бьются. Кровь течет багровою струей. 
Уж день кончается, и солнце за рекой 
Касается земли. Ночь очень близко.

                        "Что-то, - 
Вдруг говорит Роланд, - долит меня дpeмотa;
Мне нездоровится. Когда б теперь я мог 
Немного отдохнуть!" -
"Пусть мне поможет бог ,- 
Красавец Оливьер ему ответил кратко, -
Вас победить, Роланд, мечом, не лихорадкой. 
Ложитесь на траву, а я всю ночь готов 
Над вами бодрствовать, гоняя комаров. 
Усните". - 
            "Ты, вассал, еще младенец, видно,
Поверил шутке ты, и это мне обидно.
Могу без отдыха, не хвастаясь, ей-ей, 
Четыре биться дня и столько же ночей".

Бой снова. Cмеpть близка. Обильно кровь струится, 
Меч по мечу скользит, меч зa мечом стремится, 
От столкновенья их искр вылетает рой 
И борется с вокруг царящей темнотой. 
Удары сыплются... Уже река в тумане.
И мнится путнику: он видит на поляне 
Во мгле чудовищных двух дровосеков тень.

Опять грохочет бой - родится новый день. 
Ночь возвращается.. Всё бьются. Вновь зарею 
Зарделись небеса- конца не видно бою.

Мир в третий раз ночной покрылся темнотой. 
Они, чтоб отдохнуть, присели под сосной; 
И снова бой...

            Жерар за вьеннскою стеною
Ждет сына третий день с волненьем и тоскою. 
Вот он на башню шлет седого мудреца; 
Гадатель говорит: "Их битве нет конца".

Четыре дня прошли. Брег острова отлогий 
Дрожит от грохота и ежится в тревоге. 
Они без устали друг друга бьют мечом. 
Перемахнуть овраг обоим нипочем 
И в гущу врезаться кустарников колючих. 
Там носятся они, как тень смерчей летучих. 
О, сшибка смертная, о, ужас, пыл сердец! 
Граф Вьенны охватил Роланда наконец, 
И крови собственной тогда Роланд напился, 
И славный Дюрандаль в реке глубокой скрылся.

"Теперь черед за мной - вы для меня пример; 
Достану вам клинок, - промолвил Оливьер.- 
Давно хранит отец гиганта Синнагога - 
Меч, что других мечей прекраснее намного, 
Он взят моим отцом в победный светлый час".

Роланд ему в ответ: "Нет, мне на этот раз 
Довольно палицы". И вырвал дуб зеленый 
С корнями. В этот миг противник разъяренный 
Такой же вырвал вяз. Роланд обижен был. 
Великодушья он такого не любил 
И не терпел ни в чем себе уподобленья. 
И вот уж без мечей, в припадке исступленья, 
Друг друга бьют стволом, забыв про тяжесть ран, 
Как великана бьет в сказаньях великан.

И пятый раз вокруг деревья потемнели. 
Вдруг Оливьер - орел со взорами газели - 
Сказал: 
      "Мне кажется, не кончить нам, пока 
Останется у нас хотя б одна рука. 
Так с львом ведет борьбу свирепая пантера. 
Не лучше ль братом стать вам графа Оливьера? 
Есть у меня сестра красавица. На ней 
Женитесь".

      "Чорт возьми! Тем лучше, чем скорей!- 
Ответствовал Роланд. - Но выпьем после боя".

Так Ода сделалась невестою героя.

Прощание аравитянки

И живите с нами; земля сия пространна
пред вами, живите и промышляйте на ней, 
и приобретайте ее вo владение. 
Книга Бытия, глава XXXIV.

Не радуют тебя в моей стране счастливой 
Ни стройной пальмы тень, ни пышные оливы, 
Ни изобилье, ни покой, 
Ни то, что голос твой любви тревогой знойной 
Волнует грудь подруг, летящих в пляске стройной 
На склоне горном под луной. 

Прощай, мой белый друг! Конь, выбранный тобою, 
Уже оседлан мной, чтоб верною тропою, 
Тебя не сбросив, он понес... 
Он землю бьет ногой, и грудь его литая, 
Чернея, лоснится, - так лоснится, блистая, 
Волной отточенный утес.

Ты любишь вечный путь. О, если бы пределом 
Поставил ты своим досуг в жилище белом - 
Шатра гостеприимный кров! 
О, будь мечтателем, что под луной двурогой 
Сказанья слушает у мирного порога 
И к звездам улететь готов:

Когда б остался ты, то девушка любая 
Служила бы тебе, все в мире забывая 
В открытой хижине своей. 
И над тобой склонясь, твой сон бы охраняла 
И сладко пела бы, колыша опахало 
Из свежих пальмовых ветвей.

Но ты покинул нас. И мчишься одинокий 
Кремнистою тропой, и конь твой быстроногий 
Рой искр из-под копыт метет... 
Об острие копья, что пронеслось, сверкая, 
Незрячих демонов полуночная стая 
Порой с налету крылья рвет.

Когда вернешься ты неведомо откуда, 
Взберись на черный холм, что схож с горбом верблюда, 
И отыщи мой бедный дом, - 
Узнаешь ты его, он как домок пчелиный, 
А дверь распахнута и смотрит в те долины, 
Откуда ласточек мы ждем.

Но если не придешь - припоминай порою 
Тех дочерей пустынь, что легкою стопою 
Босые пляшут на песке. 
О юноша-орел! К чужим брегам летая, 
Не забывай меня! Наверно, не одна я 
Тобою бредила в тоске.

Прощай же! Путь твой прямо. Но солнце беспощадно, 
Нас золотит оно, а вас сжигает жадно, - 
О берегись его, мой друг! 
И берегись старух, бредущих одиноко, 
И тех, кто вечером на берегу потока 
Жезлом волшебным чертят круг!

24 ноября 1828

              *  *  *

Sinite parvulos venire ad mе. 
Jesus. 
Пустите детей приходить ко мнe. 
Иисус.

Впустите всех детей. О, кто сказать посмеет, 
Что резвый детский смех лазурный шар развеет,
Мной сотворенный в тишине. 
Друзья, кто вам сказал, что игры их и крики 
Тревожат гордых муз божественные лики? 
Бегите, малыши, ко мне!

Резвитесь вкруг меня, кричите и пляшите! 
Мне взор ваш заблестит, как в полдень луч в зените, 
Ваш голос труд мой усладит. 
Ведь в мире, где живем без радости и света, 
Лишь детский звонкий смех, звуча в душе поэта, 
Глубинный хор не заглушит.

Гонители детей! Вам разве неизвестно, 
Что каждый, в хоровод детей войдя чудесный, 
Душой становится нежней. 
Иль мните, что боюсь увидеть пред собою 
Сквозь творческие сны, где кровь течет рекою, 
Головки светлые детей.

Сознайтесь! Может быть, настолько вы безумны, 
Что вам теперь милей, чем этот гомон шумный, 
Дом опустелый и немой. 
Детей моих отнять?! Осудит жалость это, - 
Улыбка детская нужна душе поэта, 
Кaк светоч темноте ночной. 

Не говорите мне, что крик детей веселый 
Наитий заглушит священные глаголы, 
Что песню шепчет тишина... 
Ах! что мне, муза, дар поэзии и слава! 
Бессмертье ваше - тлен, тщеславная забава, - 
Простая радость мне нужна.

И я не жду добра от жребия такого, - 
Зачем мне вечно петь для отзвука пустого, 
И для тщеславных петь забав, 
И горечь пить одну, и скуку, и томленье, 
И искупать весь день ночные сновиденья, 
Могиле славу завещав.

Куда милее мне в кругу семейном радость, 
Веселье детское и мирной жизии сладость; 
Пусть слава и стихи мои 
Исчезнут, смущены домашней кутерьмою, 
Кaк перед школьников ватагой озорною 
Взлетают к небу воробьи.

О нет! Среди детей ничто не увядает, 
И лютик, радуясь, быстрее paскpывaeт
Свой золотистый лепесток, 
Свежей баллады слог, и на крылах могучих 
Взмывают оды ввысь, парят в гремящих тучах 
Отряды величавых строк. 

Стихи средь детских игр - и звонче и нетленней, 
Благоуханный гимн цветет, как сад весенний. 
А вы, что умерли душой, 
Поверьте мне, друзья, стихам на этом свете 
Поэзию дают резвящиеся дети, 
Кaк зори поят луг росой.

Сбегайтесь, дети! Вам - и дом и сад зеленый! 
Ломайте и полы, и стены, и балконы... 
И вечером и по утрам
Носитесь радостно, как полевые пчелы, 
Помчится песнь моя и с ней мой дух веселый 
По вашим молодым следам.

Есть нежные сердца, к житейскому глухие, 
Им сродны голоса и звуки золотые, 
Те, что услышаны в тиши, 
Обрывки яркие симфонии могучей, 
В ней гул морских валов и листьев рой летучий, 
Святая музыка души.

Каков бы ни был мир грядущих поколений, 
И нужно ль вспоминать, или искать забвений, 
Карает иль прощает бог, - 
Я жить хочу всегда с моей мечтой на свете, 
Но только в доме том, где обитают дети, 
Чтоб гомон их я слышать мог.

И если ту страну увижу в жизни снова, 
Страну, чье возлюбил я царственное слово, 
Чьи скалы радуют меня, 
Где в детстве видел я полки Наполеона, 
Сады Валенсии и крепости Леона, 
Испания - страна моя!

О, если посещу я снова край старинный, 
Где римский акведук протянут над долиной, 
Где древни призраки дворцов, - 
Пусть вновь везут меня под сводом золоченым 
Повозок, что всегда полны сребристым звоном 
Веселых круглых бубенцов.

Май 1830

              *  *  *

К Л.

С тростинкой хрупкою надежды наши схожи, 
Дитя мое, в руках господних наши дни, 
Всей нашей жизни нить в суровой власти божьей, 
Прервется нить, - и где веселия огни? 
Ведь колыбель и смерти ложе, - 
От века на земле сродни.

Я некогда впивал душою ослепленной 
Чистейшие лучи моих грядущих дней, 
Звезду на небесах, над морем Альциону 
И пламенный цветок среди лесных теней. 
Виденья этой грезы сонной 
Исчезли из души моей.

И если близ тебя, дитя, рыдает кто-то, 
Не спрашивай его, зачем он слезы льет, - 
Ведь плакать сладостно, когда томит забота, 
Когда несчастного жестокий рок гнетет. 
Слеза всегда смывает что-то 
И утешение несет.

2 июня 1839