Анна Ахматова

Переводы с греческого языка

                  
Рита Буми-Папа

* * * 

Если выйду я гулять с моими мёртвыми подругами,
Город наполнится безмолвными девушками,
Воздух наполнится терпким запахом смерти.
Крепости поднимут белые флаги,
И всякое движение остановится, -
Если выйду я гулять с моими мёртвыми подругами.

Если выйду я гулять с моими мёртвыми подругами,
Вы увидите тысячу девушек с грудью пробитой,
Обнаженных, и они крикнут вам:
"Зачем вы так рано уложили нас спать
В глубоком снегу, непричёсанными и в слезах?" -
Если выйду я гулять с моими мёртвыми подругами.

Если выйду я гулять с моими мёртвыми подругами,
Увидят изумленные толпы,
Что не ступала по земле колонна легче нашей,
Не было священнее шествия,
Не было воскресения более славного и более кровавого, -
Если выйду я гулять с моими мёртвыми подругами.

Если выйду я гулять с моими мёртвыми подругами,
Свадебным цветком украсит их губы белая луна,
Заиграют оркестры в их пустых глазницах,
И локоны их, и ленты будут развеваться на ветру.
О, тогда многие умрут, истерзанные совестью, -
Если выйду я гулять с моими мёртвыми подругами.

Отдавшие себя в жертву

Они покинули свой дом под низкой крышей, 
Потому что верили в земной рай. 
Эти девушки искали, хотели узнать, где его границы, 
И желанье их было подобно весне, осененной знаменами, 
А все, что лежало вокруг, благоухало свежестью горячего хлеба. 
Свет еще не видел таких прозрачных глаз, 
В которых поселилась великая мечта. 
Босиком ступали девушки по бархату глубокой ночи, 
А впереди, они знали, лежала, уходя от них, короткая жизнь.

Однажды в полночь их разбудила труба истории,
Их позвали звезды, упав на их крышу. 
Тогда они затрепетали, как мотыльки, 
И во имя надежды покинули свои берега. 
"Прощайте", - сказали они своим куклам.

Диким медом была напоена их душа. 
О, как они ненавидели, солдатики, вашего врага! 
Вы и не знаете, как сильно они любили вас.
Нет, вы не швырнете огнем в уста, говорящие это,
Нет, вы не осмелитесь залить кровью их полные света волосы!

В их ладонях воробьи нашли себе пищу, 
Словами их наполнен мир. 
Я знаю: вас, убийц, страшит молоко, 
Которым завтра будут напоены уста ангелов, 
Тех, что завтра без страха скажут вам, кто вы такие!

Расцветайте же их кровью, сады,
И ты, молоденький месяц,
По вечерам похожий на узкую ленточку,
Ведь и тебя видели эти распустившиеся волосы
И это залитое кровью платье, 
Словно тяжкая юность, сброшенное девушками на землю, 
Будто и впрямь одежда была тяжела им.

Ах, девушки, девушки,
Одно только "нет" произнесли ваши губы, и за это вас убили. 
Я нашептала родимым лугам ваши имена, и никто не слышал, как я шептала; 
И зарыдали тучи, стараясь вернуть вам жизнь.

Вот почему весной поля покрываются алыми маками,
Словно острым ножом разрезают землю.
И ручейками струится кровь этих маков над вашими могилами...

Ксенула

Если бы вы убили меня во сне,
А не на берегу Илиссоса,
Я б не увидела тогда канаву,
Полную багровой пены,
Я б не услышала всхлипываний солдата
И ругани его командира.

Девушки, приговоренные к смерти,
Ожидающие своей очереди,
Услыхав на заре свое имя,
Не бойтесь предстоящего залпа.
Это мгновенье - стремительней молнии,
Залп прозвучит, и вы сразу
Перестанете чувствовать боль...

Мы, глупенькие, считали,
Что нужно пройти сквозь густую тьму,
А босыми ногами - по рекам во льду.
Не пугайтесь, что путь будет длинным:
Можно лететь по горам, камней не касаясь,
В незнакомом краю не гнетет чужбина.
Здесь, в нашей замерзшей столице,
Тяжесть неведома, не известна людям,
Нет здесь тяжелых железных палок
И законов тягостных, будто ноша.
И мы, вместо того чтоб ходить,
Летаем на белоснежных конях,
Проносимся по голубым равнинам.
Пусть только наша песня
(Тот марш, разбудивший нас на рассвете)
Не сгинет - вы позаботьтесь об этом.
Чтобы живые о нас не забыли,
Вы дайте хранить эту песню пещерам 
И ветру, чтоб он ради нас ее спрятал 
В листве деревьев и между волн.

О, как бы хотелось, когда вы придете,
Встретить вас, вверх взметнувши знамя!
Но знамени нет у нас,
А наша рубаха последняя,
Омытая нашей кровью,
Тяжелая, как порфира,
Оставлена на земле. 

Ерифили

Я узнала тебя, морская дикарка, 

Когда в возрасте ты была еще райском; 
Стояла ты на песке прибрежном, 
Держа, как яблоко, грудь в ладони.

Глядела ты на восток, как будто 
С ветки упала недавно, и солнце 
Душило тебя в золотых колосьях. 
Едва исполнилось тебе двенадцать - 
И моряки, с тобой встретясь глазами, 
В море в тот день выходить боялись. 
Ты поднимала большие волны, 
И смех твой, как волны, был беспокойный.

Так просто, что мог позавидовать ангел,
Ты пела молитву денно и нощно,
В руках держала чашу из глины,
И ладан курился серебряным жаром,
И над белым двором твоим поднимались
Тихие радуги, чтоб те, кто в море
Бедствие терпит, нашли дорогу.

Ты рыбаку не попалась в сети
И под защитой лишь собственной тени
Боролась с ветрами у края мыса.
Ты била в ладоши, когда возвращались
Рыбацкие лодки, спала в пещерах,
В которых гудела вода, а пена
Гасла, коснувшись твоего подола.

Тебя Киклады ярким светом вскормили,
А ныне вокруг мир иной ты видишь.
Ведь страшно тебе? Разве уйти ты не хочешь?
Вся в крови, ты в канаве осталась лежать,
Но как хочется жить тебе вновь,
После выстрела жить,
Ерифили!

Ты, я вижу, неопытна, ты не готова еще
В этот путь бесконечный пускаться.
Онемевшей, ослепшей - тебе бы сейчас
По неведомым странам бродить,
Чтоб - бездомную - руки тебя ожидали
Перевязывать раны твои,
Чтоб - бездомную - люди тебя приютили;
Но на памяти выстрел остался
И винтовки, прицелившиеся в тебя.

Как же ты оказалась там, где верою точится меч,
Как ты этой мечте предалась?
Ты, которая знала одну лишь любовь - море,
Осенялась одним только знаменем - гривой волос. 

София

Для тех, кто любил меня, я не исчезла, 
Они пишут мой портрет красками, 
Собранными в садах Трикала, 
Солнцем с лугов Троицына дня 
И на зеркале речки, отразившей 
Первые мои тревоги.

А те, кто меня ненавидел, пусть не думают, 
Что смели меня с лица земли, 
Однажды на рассвете убив меня у подножья холма, 
В сосновом бору, 
И второпях похоронив в безымянной могиле, 
Пока не поднялось солнце. Я знаю, 
Они поступили так, чтоб солнце не стало светить на их преступленье. 
Сквозь разбитый кристалл моих глаз 
Я вижу, как те, первые, ищут меня, 
Чтоб укрыть цветами, 
Вижу, как под вечер мои ученики идут сюда, 
Где я лежу убитая, 
А в первомайский день вижу, как люди дают клятву верности, 
Упав на колени.

А те, другие, в своих домах 
Моют ладони в девственной крови, 
Моют перед тем, как подать друг другу руки, 
Перед тем, как взять в руки хлеб,
Перед тем, как приласкать любимых. 
Напрасно все: никак, ничем нельзя, невозможно 
Уничтожить это пятно... 

Мария

Я не успела ничем насладиться - только вот этой зарей,
А единственной птицей, которую руки мои приласкали,
Была голубка.

Я видела, как умирают люди, и сказала: - 
Вражеские солдаты, похороненные в моей земле, - 
Совсем не чужие люди.

Какой короткой оказалась моя жизнь, какой безрадостной!
Ни одного мая не было без бури, без града,
А в крови моей звучал странный оркестр,
В нем плакали народные скрипки и флейты,
Когда уходила я от людей.
Они знали, где можно найти меня.
Я там была, где была боль, много боли.

Спросите у ручейка, грешна ли я 
(Ведь он не раз играл у моих ног),
Спросите о том же у ветра, который путался в чаще моих волос, 
Спросите у моих учителей, у школьных друзей моих,
У луны, гостившей в моей комнате. 
Я хотела, чтоб уличная грязь не приставала ко мне, 
Я никогда не принимала подарки, 
И одна меня мучила жажда - жажда настоящего дела.

Родная мать! Ты видишь, меня хоронят на рассвете,
Но враги мои дрожат в ожиданье дня, 
В ожиданье тысячи солнц, идущих с ним, 
Не ведая о том, что, убитая, 
Я буду светить еще ярче...

Навзикая

Верно, не для того ты родилась, чтоб они глядели на тебя; 
Ведь если б они заглянули в твои глаза, 
Они увидели бы,
Как в них горит негасимый огонь, 
И тогда, быть может, они бы поняли все. 
И не для того ты родилась, чтоб они услышали твой голос; 
Иначе они услышали бы чистые звуки зари, 
Услышали бы удары твоего сердца, подобные набату,
И тогда, быть может, они пробудились бы
И преклонили перед тобой колена. 
Тело твое, перед тем как упасть окровавленным
Посреди какого-то поля близ Спарты,
Манило своими очертаньями 
На благоухающее побережье;
Перед тем как ты упала,
Ты призывала простыми словами
Людей к очищенью от грехов.
Но они не видели
И не слышали ничего,
Они и не могли ничего увидеть и услышать.
Только солдаты из карательного отряда
Дрожали, перед тем как убить тебя,
Дрожали, испугавшись твоей растерянной улыбки, 
Двух ямочек на твоих щеках, 
И со слезами просили у тебя прощенья.

И пусть ты была просто девушкой с острова 
И знали тебя только теплые ионийские ветры - 
В сердце твоем звучали колокола, 
И потому весть о смерти твоей, Навзикая, 
Разнеслась по белому свету. 

Эрасмия

Я не боялась смерти,
Я шагала рядом с ней, не склонив головы, 
Между двумя рядами винтовок, 
Между двумя рядами юных безмолвных солдат 
С угрюмыми лицами. 
О, как затрепетало мое сердце, 
Когда я закричала над открытой могилой 
Таким голосом, чтоб услыхали глухие, 
Чтоб все узнали, что я невиновна! 
Но мне никто не поверил, и стены
Не дали трещину от моего крика, 
И ветер дул с прежней яростью, 
И город, оставшийся далеко позади, не шелохнулся.

Ах, мой Пирей, рабочий город, мои друзья рабочие, 
С которыми в пять утра я уходила на фабрику
И пропадала там по двенадцать часов, 
Ах, моя милая мама, и мой барак, и тяжкие зимы! 
И ты, круглое зеркальце, сиявшее, словно полдень, 
Когда я гляделась в тебя, 
Моя двадцатилетняя мечта, прислоненная к стене, 
И вы, мои пять часов поутру, когда я отправлялась на фабрику, 
Всегда в один и тот же час, 
Всегда в одной и той же блузке!

Кто же теперь сложит песню 
Про то, как глаза мои потухли вместе со звездами последней ночи, 
Про то, как мои окровавленные волосы 
Бились о камни, когда их трепало ветром, 
Про то, как закоченели мои губы, так и не узнавшие поцелуя? 
Кто же рассчитается с теми, 
Что мне задолжали; 
С кого получу я за то, что я потеряла, 
За то, что меня расстреляли? 

Весна 1945 года

Луга опьянели от благоуханья трав;
Нынче была великая пасха;
Миллионами голубых глаз
Распахнулись майские окна;
Склоняясь с высоты, наше сердце,
Как капля, дрожит от звуков маршей;
Над взволнованными, усталыми
От бессонницы городами
Трепещут платочки всечеловеческой любви
В белых руках женщин.
Народы толпятся в раздумье
Среди развалин своей истории:
Они разгневаны тем, что их жестоко обманули, 
Безутешны оттого, что не успели полюбить.

О, если б не пришла эта весна,
Как замерзали бы мы, потеряв надежду!

Армии в аксельбантах - распущены; 
Короли бежали на своих ослепительных кораблях;
Все оказалось обманом и ненавистью. 
Кто видел, как преследуют раненую Любовь? 
О горе, никто не видел Любви!

Равнины Венгрии остались без господ, 
Простые крестьяне остались без принцев, 
Неся в руках свое красное сердце. 
Ни у кого не бывает оно другого цвета.
Семь маршалов столкнули плиту
С могилы Европы,
Семь звезд осветили ночь истории
От Финикийского залива до Эгейского моря - 
Миллионы мстителей, 
Несущих Полярную звезду на шапке. 
Река, широкая, как море, 
Ждет нашего крещенья. 
Любовь, Любовь, Любовь! 
Калеки, стремитесь своим взором, 
Слепые - своим разумом 
Вперед, под небесным знаменем 
На древках цветущих деревьев!

Борей свободы примчался с Волги - 
Стальные огнедышащие кони, - 
Чтобы покарать жестоких, укрывшихся в крепости, 
И оправдать невинных.

Люди выстроились вдоль дороги, как свечки:
Здесь стоит замок великой герцогини, 
Возведенный на наших костях, 
Стоят небоскребы, построенные нами для других,
Теплые храмы святым, которым не холодно, 
Здесь трущобы и слезы - для нас.

Товарищ!
Здесь воробьи мерзнут меньше, чем мы,
Живут сытнее, чем наши дети,
И оттого ненавидят нашу богатую землю
И дрожат, как бы она не накормила нас!
Над берегом реки 
Стоит опять Ярославна
С белой кожей и медными волосами, 
Ожидая, когда вернутся корабли 
Из великого похода. 
Они задержались, потому что устали гребцы - 
Тяжелый груз везут они: любовь мира!

Такой весны еще не было; 
Тираны заползли в подвалы, чтобы умереть. 
Распахнулись ворота концлагерей, 
Железным скрипом своим резнув нас по сердцу.
Потоками растекаются по улицам калеки и безумцы,
Голые, прокаженные, рабы в кандалах; 
Они вышли каждый сорвать свой мак, 
Запеть на своем языке; 
Женщины улетают из плена верхом на птицах. 
Беснуется, и плачет радость народов!

О, если б могла я подмести густыми своими волосами
Эти дороги, по которым прошли освободители!
Снова увидеть, как шагают сыны степей!
Одеться бы 
В крестьянское платье цвета пламени
И с полумесяцами в ушах,
С разлетающимися косами танцевать
Среди костров,
Зажженных русскими крестьянами в честь победы
В этот белокурый май, в этот русский май! 

Декорация a la Дисней

Я научилась мечтать на крыше, 
Видя напротив нашего дома баркасы, грузовые суда, и трубы, 
И разные незнакомые флаги,
И ту высоченную колокольню с голубыми куполами, 
Которая как магнитом притягивала чаек. 
Ни одного дерева не было в декорации, 
Только ветер трепал ее и жестокая портовая музыка. 
Пяти лет я хорошо разглядела лицо голода 
И читала без ошибок
Слова, которые писали в эфире своим дымом корабли, 
Когда они приходили из Одессы, полные пшеницы, 
(Почему в те дни было так мало хлеба?) 
И, плача, уходили на юг 
(Найдут ли они путь обратно?). 
Часто там, наверху, со мной воевали облака, 
Потому что я пробовала летать дальше их, 
Рассекая небо неокрепшими крыльями. 
Там, наверху, впервые попыталась я разглядеть свое лицо 
В другом, более глубоком зеркале, 
Заглянуть в глаза горькой судьбе нашего дома 
И увидела, что жизнь для бедняка - 
Это туннель без просвета вдали. 
Там я стояла вытянувшись, 
Как на носу корабля против сильного ветра, 
Богатея, кутаясь в теплые шали, 
Поглаживая воскресные яблоки в вазе, 
Кивая зовущим меня густым зеленым колосьям 
И в земле испачканным рукам, машущим мне с крестьянских телег. 
Там, наверху, я похоронила свою Принцессу -
Типичную куклу, -
Заботливо усадив ее на рыжего олененка
И шагая за ней в глубоком молчанье,
Раненная лучом смерти.
Когда мать искала меня в комнатах и не могла найти,
Я под круглой луной, плывшей из-за Дилоса,
Странствовала вместе с бродячей труппой,
Купалась в несуществующих источниках, 
Завязывала дружбу с павлинами, 
Валялась в раю на траве.
И когда, возвращаясь, я шла по темной террасе, 
Запутавшись в мачтах, лебедках и якорях, 
Заблудившись среди гитар, кабачков и пьяных матросов,
Меня охватывало пламя, 
Которое неугасимо пылает во мне с тех пор. 

Моя сестра

Ее памяти

На тростинках своих ног
Несла ты косулю своего сердца,
Со всех сторон обстрелянную самым новым оружьем. 
Ты карабкалась на вершину Тайгета,
Чтоб скорее добраться до неба,
Нагишом и босая,
Протягивая открытые ладони, как за милостыней, 
К миру, от которого отказались армии.

Интересно, узнал бы тебя
Пославший тебя нагишом в эту долину?

На тростинках своих ног
Несла ты Родину, закиданную камнями,
Среди руин и дырявых знамен,
Бледная, как ладан мертвых,
С поседевшими за одну немецкую ночь
Черными локонами.
С глазами, спокойными, как темный бархат,
Раскрывшимися, словно цветок гелиотропа,
Влажными от скорби Авеля,
Белая и воздушная, как тюльпан,
С мыслью, блуждающей в горах.

Зеленый патруль убил твой смех,
Восемь прусских солдат с сердцами из камня,
Винтовкой, нацеленной в твоего мужа,
Ножом голода, занесенным над твоими детьми.
Ох, знала смерть, где прячешь их,
Хоть и притаила ты их в глубине своего сердца.

Кровь кипела в ущельях Мани,
А ты вонзала в землю ногти, чтоб вырыть корни;
Не корни роз, чтоб напоить ими свою красу, -
Ты разрывала почву ради крох надежды,
Прежде чем развернуть свой белый саван.
Четыре года, не сомкнув глаз, ты пряталась за дверью,
Как клубок нитей прошлого,
В ожиданье спасительной молнии.
Ты была той печальной птахой,
Что ищет ветку, где бы заснуть, и не находит.

В полночь шагнула ты за порог рабства,
Когда дом твой пожирало пламя,
И пошла в горы, откуда встает заря.
Крепко держала ты все, что было в тебе святого.
Ты была слишком хрупкой, чтоб носить саблю;
Ты искала лишь каплю сна.

Как нашла ты силы углубиться в леса
Свободы, которая увела из-за парт трех твоих детей?
Имеете с обросшими мужчинами
Стыла ты под люстрами лютого января на часах,
Ты, боявшийся снега мотылек с теплого побережья,
Не знавший полынной горечи, 
Как мать, укрывала ты убитых наших партизан.

Ты считала бойцов по пальцам,

Одетых в черное женщин - по звездам, 
Ты трепетала, как листва от севшего на ветку коршуна, 
Ты точила свои ножницы па камне терпенья, 
Ты шила одежду для мерзнувших эласитов, 
Ты шила ее своими исхудавшими руками,
Осветив ее вышивкой.

Мальчиков твоих разбудила Отчизна 
И ночь, когда призрак осени 
Свистел между сосен Сицовы;
Ты видела, как надевали венец на ее растрепанную голову, 
И с той поры не заснула. 
Ты молилась на коленях перед кедрами, 
Оплетала арки из ивы, умывшись тремя дождями, 
Черепашьей кровью окропила ты грудь своих сыновей,
Как велела колдунья из Фракии.

Ты была влюблена в Свободу,
Но ты очень болела и была тоненькая, как паутина;
На миндальной скорлупке нарисовала ты образ Свободы
И зеленым сердечком повесила ее на шею; 
Там и увидели ее в первый раз твои сыновья
Меж твоих родников молочных.

Но Свобода все опаздывала,
Потому что слишком сильно ты ее полюбила,
Твой взгляд был прикован к двери,
В которой она должна была появиться:
Ты вышла в лес, чтобы встретить ее,
И спрашивала: "Отбрасывают уже тени сирень и ива?
Мне говорили, что она придет с ласточками в марте..."
Но далеко еще было знамя весны.

Повешенные патриоты качались над снегом,
Не касаясь его белизны,
А у тебя уже не было бинтов и оливкового масла,
И ты, как лунатик, покачивала их люльку
И напевала им колыбельную,
Мягкие постели расстилала для них.
Нежно ласкала тела их.
Держась за юбку, плакал твой последний малыш,
Но уже не узнавала ты его,
Уже далеко от этих мест была ты...

Большой сосуд наполнила ты слезами,
Чтобы смягчить собранный подаяньем хлеб,
Чтоб освежить платок свой.
Ты воскресила пять ртов,
Чтоб благодарить Бога отцов наших,
Чтоб возопили они о справедливости.

Но потом поглотил огонь балки
И на углях спеклась кровь твоя;
Стервятники слетелись на пиршество,
С потолка падали яблоки и гранаты,
Ты тонула в дыму, так и не бросив якоря.
Посреди твоего дома судьба воздвигнула крест,
И ты сразу приникла к нему, чтоб опередить всех остальных! 
Не было у тебя сил видеть юношей, распятых, как Христос,
Видеть, как каплет их кровь из пронзенных пиками тел; 
Тебе хватило и того, что увидела ты горящими свои мечты, 
Не успев собрать и горстки пепла себе в изголовье, 
Не успев зажечь свечу на похоронах своих.

Высохнув, как червь, в шелка одевающий богачей,
Кикладскими камушками заранее украсила ты свою могилу
В час, когда воскресала Каламата,
И без тебя с гор спускались людские потоки
С оружьем, с волынками и с флейтами,
С крашеными яичками осенней Пасхи,
И кружились в танце листья платанов и люди
На тенистых улочках, по которым ты никогда уже не пройдешь.