Анна Ахматова

Переводы с румынского языка

                  
Михаил Эминеску

Венера и Мадонна	  		  	

Идеал, навек погибший в бездне сгинувшего мира,
Мира, мыслившего песней, говорившего в стихах,
О, тебя я вижу, слышу, мысль твоя звучит, как лира,
И поет она о небе, рае, звездах и богах.

О Венера, мрамор теплый, очи, блещущие тайной,
Руки нежные - их создал юный царственный поэт.
Ты была обожествленьем красоты необычайной,
Красоты, что и сегодня излучает яркий свет.

Рафаэль, в мечтах паривший над луной и облаками,
Тот, кто сердцем возносился к нескончаемой весне.
На тебя взглянув, увидел светлый рай с его садами
И тебя средь херувимов в запредельной тишине

На пустом холсте художник создал лик богини света,
В звездном венчике с улыбкой девственной и неземной,
Дивный лик, сиянья полный, херувим и дева эта,
Дева - ангелов прообраз лучезарною красой;

Так и я, плененный ночью волшебства и вдохновенья,
Превратил твой лик бездушный, твой жестокий злобный лик,
В образ ангелоподобный, в ласку светлого мгновенья,
Чтобы в жизни опустелой счастья нежный луч возник.

Опьяненью предаваясь, ты больной и бледной стала,
От укусов злых порока рот поблек и посинел,
Но набросил на блудницу я искуства покрывало,
И мгновенно тусклый образ, как безгрешный, заблестел.

Отдал я тебе богатство - луч, струящий свет волшебный
Вкруг чела непостижимой херувимской красоты,
Превратил в святую беса, пьяный хохот - в гимн хвалебный,
И уже не взглядом наглым - звездным оком смотришь ты.

Но теперь покров спадает, от мечтаний пробуждая,
Разбудил меня, о д емон, губ твоих смертельный лед.
Я гляжу на облик страшный, и любовь моя простая
Учит мудро равнодушью и к презрению зовет.

Ты бесстыдная вакханка, ты коварно завладела
Миртом свежим и душистым осиянного венца,
Девы благостно прекрасной, чистой и душой и телом,
А сама ты сладострастье, исступленье без конца.

Рафаэль когда-то создал лик мадонны вдохновенной, 
На венце которой вечно звезды яркие горят, -
Так и я обожествляю образ женщины презренной,
Сердце чье - мертвящий холод, а душа - палящий яд.

О дитя мое, ты плачешь с горькой нежностью во взоре -
Это сердце можешь снова ты заставить полюбить,
Я гляжу в глаза большие и бездонные, как море,
Руки я твои целую и молю меня простить.

Вытри слезы! Обвиненье тяжким и напрасным было.
Если даже ты и демон, обесславленный молвой,
То любовь тебя в святую, в ангела преобразила.
Я люблю тебя, мой демон с белокурой головой.


Александру Тома

Скиталец

Когда в твои шатры приходит гость,
Встречай добром: ему дай хлеба, соли,
На раны воду лей, спасай от боли,
Но ты его расспрашивать не смей,
Куда идет, явился он отколе.

Зачем тебе о месте слышать том,
Что, верно, скрыли времени туманы...
Где он познал бесчестье и обманы...
Твоим словам не надо растравлять
Целимые твоей водою раны.

И для чего напоминать ему
О призраке какой-то страшной цели.
Он тащится и так уж еле-еле,
Пустыня за плечом, надежды нет,
И силы нет в кровоточащем теле.

Тай дай же гостю хлеба и воды,
Скиталец он бездомный и гонимый.
Не спрашивай и лист, летящий мимо,
О ветке, на которой он блистал,
И о судьбе его неотвратимой.


Тудор Аргези

Доброе утро, весна!

Весна! ты с моею родимой страною
Встречаешься будто с сестрицей-весною:
Ты юная вечно, она - молодеет,
В своих перекрестках зеленых свежеет.
Погодою тихой, безмолвным приветом
Встречает тебя, озаренная светом,
Встречает тебя по-иному, чем прежде,
В почти паутинной, тончайшей одежде,
Расшитой колосьями, маком снотворным.
Расшитой плющом молодым и проворным,
В душистых цветах, в васильковых узорах
Встречает тебя на зеленых просторах...
У ней на плече для сестры ненаглядной
Кувшин с ключевою водою прохладной.
Она угощает сестру дорогую
Водицей, что сладостнее поцелуя.

Минувшие годы тебя здесь поили
Слезами и кровью, отравой бессилья.
Был мечен твой памятный путь не цветами, -
Он мечен могилами был и крестами.
Весна вечно юна, дай же навечно
Сестре своей руку в день встречи сердечной.
В преддверье надежды, в канун возрожденья
Встречаетесь вы - две весны, два цветенья.

Перекресток

Как средь лиственных факелов летом,
Солнце пусть на душе пробудится
И пронзит меня праздничным светом
И качнет в колыбели, как птицу.

Пусть роса увлажнит мои травы,
Мирром их умастит благовонным,
Аромат его чистый на славу 
Пусть омоет их ветром влюбленным.

Дождь, разрушил и плоть мою - землю,
Что из зерен пробилась сквозь землю.

Ель, сомкни поскорей свои корни -
Пусть не будет счастливее братства.
Пусть не будет смолы чудотворной
Смол тепла моего и богатства.

Не щадите меня. Я без страха,
Я спокойно пойду к вам в неволю.
Мотылек, ты сотки мне рубаху,
Скрой от лунных лучей меня, поле.

Что со мною? О долго ль еще мне
Через реки и горы влачиться?
Нет. Мое существо все огромней,
Дайте срок - и оно возродится.

Потерянные листья

Уж полстолетья ты тревожишь неустанно
Чернила и слова: перо томишь в руках,
И все ж, как и тогда, победы нет желанной:
Они всегда с тобой - сомнение и страх.

И для тебя опять как тягостная мука
Страница белая и вид строки твоей,
И первого в душе опять боишься звука,
И буквы для тебя опять всего страшней.

Когда же вновь листки исписаны тобою,
Они уже летят поверх озерных вод,
Летят из сада прочь, как листья под грозою,
Так что и персик сам их проглядел уход.

И в каждом слове ты вновь чуешь содроганье,
Сомненье горькое чернит твои мечты,
Живешь ты, как во сне, в своих воспомининаньях.
Кто диктовал тебе - уже не знаешь ты.

О чем грустить?

В прекрасной осени - печали нету места...
Мой домик - как букет, что в храм несет невеста.
В окне - листва плюща, соцветия глициний,
И днем в мое окно в небесной мирной сини
Шлет солнце дробный свет - он здесь гостит подолгу,
С предмета на предмет скользящий втихомолку,
И в бликах теневых дрожит легко и зыбко
Венчанья иль крестин невинная улыбка.
О чем грустить, когда сквозь этот свет безмолвный,
Как лодка, жизнь моя скользит легко и ровно?
Я вижу кипы книг, столь близких мне и милых,
И новой жизни цвет могучий на могилах.
Я вижу, как с ветвей лист за листом слетает.
Их серебрит луна, а иней разъедает.
Когда же голуби спускаются на крышу,
Я голоса любви в их воркованье слышу.
Со мною сонмы звезд - весь небосвод поныне
Раскинут наверху, как яркий хвост павлиний.
И одиночества тоска со мной, усталым,
Неслышно рядом спит, накрывшись покрывалом,
И шепчет мне она в разрывах сна мгновенных:
"Ты все еще со мной? Ты здесь? Ты в тех же стенах?"
К чему стыдиться мне и ей к чему стыдиться,
Что ото всех других она со мной таится!
О чем же мне грустить? О том ли, что из глины
Звучаньем скрипок я не обжигал кувшины?
А дранкой крытый дом, мой дом, с букетом схожий,
Близ Тротуша стоит. О чем грустить? И все же...

Плэмпале¹

Протяжно чья-то песнь с балкона понеслась,
Неведомо когда она там родилась.
Сначала легкая, как шелковый пушок,
Но вот ее напев на мир вечерний лег,
На весь притихший сад, на листья, на стволы,
Чтоб муки исцелять под нежной дымкой мглы.
И слышит тишина ту песню сквозь туман -
В ней врачевание кровоточащих ран.
Звук разветвляется, и эха слышен бег,
И сыплется с ветвей лиловый пышный снег.
Звучащие стихи, где в каждом спит цветок,
Что льнет к другим цветам, как будто к слогу слог!
И в старости мне вновь слова спешат помочь,
Подняться я хочу, отбросить посох прочь.
Страданий океан под радостью живой,
Как небо после гроз, меняет облик свой.
В сегодняшнем встает минувшее опять -
Как в песне той, стихам все вновь и вновь звучать.

¹ Плэмпале - один из районов Женевы, где жил Т. Аргези

Набросок

Скрипач, брось скрипку, мне ее не надо,
И вздохам тем душа моя не рада.
Мне звуки флейты задают вопросы,
И тягостен их хор многоголосый,
Я на вопросы отвечать не в силах -
Пусть прошлое покоится в могилах.

Свирели, наи, трубы сладкогласны,
Но в их звучанье слышен стон неясный.

Молчите, ветры, воды, и криницы.
Как будто вы не быль, а небылицы.
Пруд, зеркало свое забудь и тени,
Что промелькнули в нем, как ряд видений.
А если б я услышал отзвук дальний,
То стал бы дух мой горше и печальней.
В свинцовый саван призраки одеты,
И мне невыносимы их приветы,
И мне невыносимы их упреки.
Что ж не смолкаешь ты, смычок жестокий?

Вечерняя песня

Как на флейте и на скрипке людям я играл, бывало,
Чтобы жизнь со мной мирилась и меня не забывала!
И свирелью первой стебель был пшеницы рыжеватой.
Плыли свадебные песни над просторами земли.
Но однажды в волнах речек, в наводнения раскатах
Песнь заглохла, чтоб я слышал, как летели журавли.
Каждый вечер я томился пенья страстною тревогой,
Преклонив свои колени, очи к звездам возводил,
В униженье и печали у вселенной, как у бога,
Новых песен, новых звуков, полный трепета, просил.
Руки к небу воздевая, на колени встав покорно,
Я молился (так, наверно, втайне молится скала)
Чтобы песнь ко мне вернулась, чтобы снова ночью черной
В сны мои она проникла и всегда со мной была.
И за это мне, мальчонке, целовали руку деды,
Что от струн я отрываю, словно празднуя победу.
И меня за это часто хороводы окружали,
Словно волны, что играют под лучами маяка.
И меня в долинах звонких парни стройные венчали
И лавровыми венками, и листвою дубняка.

О, когда б вечерней дойне жить подольше в этом мире!
О, когда бы новым струнам вечно рокотать в эфире!

Неизвестному поэту

Возводишь ты алтарь, что был в твоих мечтах.
Не призрачен ли он? Не разлетится ль в прах?
В тот миг, как тормошить ты души словом стал,
Навеки клятвой той судьбу свою связал.
Велишь ты звездам петь, людей возносишь ввысь.
Тщеславье позабудь и дара не страшись.
Нельзя шутить с огнем, коль стал писать стихи:
Пусть много в книге слов - не меньше шелухи.
Им красок новизну и свежесть подари,
По-новому они заблещут изнутри.

Проклятье над тобой век будет нависать,
Пока строитель ты, все волен выбирать.
Но чтоб алтарь стоял у бездны на краю,
В фундамент заложи свой дух и жизнь свою.